На Голгофу — через застенки и ГУЛАГ

Ко Дню памяти жертв политических репрессий: Трагическая история семьи Адамчиків.

Павел АДАМЧИК.

Андрей АДАМЧИК (справа).

17 мая — День памяти жертв политических репрессий

На глазах матери, Ирины Несторівни Адамчик (Мілевської) одного за другим арестовывали ее детей. После расстрела старших на фотографиях, сделанных в фотостудии П. Шафрановського на Подоле, где до большевистского переворота на углу Константиновской и Еленовской семья имела два доходных дома, дрожащей рукой она писала «мой Сын Иван», «Сын мой Андрей». Младший Павел, 1899 года рождения, умер от пыток и болезней в Лукьяновской тюрьме в 38-ом. Где он похоронен — на спецучастке НКВД в Быковнянском лесу или на тропинке Лукьяновского кладбища, где ночью энкаведисты торопливо закапывали тела своих жертв, неизвестно. Через лагеря Гулага прошли и две сестры Адамчик — Ольга и Екатерина. Они выжили и всю жизнь боялись говорить о прошлом. На вопрос, а кто на этих фотографиях, отвечали: «Лучше молчать». Лишь перед смертью Ольга Петровна Цыганкова-Радина рассказала своей внучке Марине Милевский о пережитом. Все бурные годы семья хранила семейный архив — в нем снимки унтер-офицера Петра Никифоровича Адамчика, который о себе писал: «из казаков Черниговской губернии» (родовое имение, имел в селе Киселевка), его жены Ирины, их детей и внука Михаила, который погиб во Вторую мировую. А еще наследие репрессированного украинского писателя Николая Вороного, его фотографии, книги, письма, адресованные актрисе Ольге Циганковій-Радіній, последними словами которой, сказанным в горячке перед уходом в вечность, было пронзительное: «Я все скажу, только не бейте».

«Враги народа» с рождения

Статные, красивые, улыбчивые, в дорогом гаптованому наряде — такими смотрят с фотографий Адамчики — Петр и Ирина. Их дети вырастали, зачаровуючися музыкой и поэзией, в окружении деятелей украинской культуры. О те счастливые дни напомнят каким-то чудом сохранившиеся Мариной Мілевською фолианты из библиотеки ее прабабушки и бабушки, изданные в прошлом и позапрошлом веках, — классика, энциклопедии, читан-перечитаний «Кобзарь», автографы актеров и писателей еще до 1917 года. Екатерина Адамчик дружила с женой Чехова, артисткой Ольгой Книппер-Чеховой, ее сестра в разные годы — с композитором Ильей Виленским, Павлом Вірським, Дмитрием Гнатюком, Евгенией Мирошниченко.

Адамчики по происхождению — Петр из зажиточных казаков, Ирина продолжательница польского графского рода — никак не вписывались в парадигму пролетарской революции. Для большевиков, которые захватили Киев в январе 1918-го, а потом в феврале—августе 19-го, они были «врагами народа» с рождения. «Второе пришествие» большевиков стало для киевлян едва ли не самым трагичным эпизодом периода революции и войны. Принудительное выселение из квартир и изъятия имущества, массовый «классовый террор». Командир красных, родом из Костромской губернии, Муравьев о те дни писал: «Мы идем огнем и мечом устанавливать советскую власть. Я занял город, бил по дворцам и церквям… бил, никому не давая пощады! 28 января Дума просила перемирия. В ответ я приказал душить их газами. Сотни генералов, а может, и тысячи, были безжалостно убиты… Так мы мстили. Мы могли остановить гнев мести, однако мы не делали этого, потому что наш лозунг — быть беспощадными!».

На подходах к столице, в Дарнице, он издал приказ: «Войскам обеих армий приказываю беспощадно уничтожить в Киеве всех офицеров и юнкеров, гайдамаков, монархистов и всех врагов революции».

Оккупанты, среди которых было много бандитов всевозможных мастей, зверствовали: людей задерживали, грабили и убивали даже в парках и на улицах. За эти три дня, по разным данным, в Киеве жертвами «красного террора» стали от 2500 до 5000 человек.

Новая волна арестов и внесудебных расстрелов, которые, по выражению В. Короленко, стали обычным «бытовым явлением», поднялась летом 1919 года. Наиболее кровавым стал август, в течение которого почти в каждом номере киевских газет печатались списки расстрелянных по решению Ревтрибунала. Его жертвой стал и Иван Адамчик.

— Его убили прямо на улице, бросили в районе Лукьяновки, — говорит Марина Милевская. — Бабушка рассказывала, что охотились на него, убивали его именно как Адамчика.

Видимо, имя Ивана было в расстрельном списке, который готовился агентами большевиков в подполье. Он служил в полиции, воевал в Первую мировую. На фотографии, что сохранилась, он с Георгиевским крестом и медалями на военном кителе.

На приказе на всю страницу — «РАССТРЕЛЯТЬ»

Жертвой ЧК стал и Андрей Адамчик. Окончив киевскую гимназию № 5 на Печерске, где за успехи в учебе был отмечен книгой Толстого «Сева-стопольские рассказы» (она тоже хранится у Марины Мілевської), много лет работал в полиции. Этот факт стал основанием для его ареста в 1921 году. По делу № 5824, рассекреченном лишь в июле 2011-го, Адамчика обвиняли в том, что служил в уголовном розыске «при Керенском, Гетмане, Директора, Деникине, польско-петлюровской власти, а при Советской власти был без работы, скрывался» (формулировки и орфография за уголовным делом Киевской Губернской чрезвычайной комиссии). Уже после ареста «осведомитель С.» донес, что Адамчик служил в разведке в Петлюры, находился в повстанческом отряде атамана Струка. 27 апреля С. писал в ЧК: «Друг Струка. Имеет связь со всеми бандитами. Можно арестовать целую организацию». В деле сохранились и записки от «гражданина Кацлера» и «осведомителя Э.», которые называют Адамчика «членом Куреневской Петлюровской лиги, пишут о нем — «ярый украинец», «очень даже видный украинский деятель». И действительно, за голову Андрея большевики обещали 20 тысяч рублей.

Задержали 28-летнего А. Адамчика 14 мая. Перед обыском его жилища по ордеру № 1676 «товарищу Губарю» поставили задачу «произвести выемку документов и книг». Кроме канцелярских принадлежностей и журналов, нашел пять Георгиевских крестов и серебряную медаль с надписью «За безупречную службу в полиции в розыске». В донесении заведующему оперативной части КГЧК, подготовленном Губарем, кто-то другим почерком и чернилами у слова «кресты» дописал — серебряные. А уже в квитанции «отдела Хранилища» числились одна медаль, три серебряные кресты и два «никелированных», а еще півкоробки пер, десять карандашей и три резинки.

20 мая арестовали жену Андрея — Анну, по протоколу допроса — «украинку, казачку, домохозяйку». Ее обвинили в «укрывательстве мужа», про которого в протоколе допроса оперуповножений ЧК записал: «крайне вредный тип и противник Советской власти». Анну выгнали из дома в спину, а четырехлетнего сына Михаила вывели во двор и оставили на скамейке. Соседи увидели по-плаканого мальчика и отвели к бабушке, Ирины Несторівни, на Фундуклеевскую. В свою квартиру на Подоле Адамчики больше не вернутся — в ней поселился чекист. Анну вскоре отпустили, а Андрея пытали до сентября.

Завершив дело 22 августа 1921 года, оперуполномоченный ЧК в деле Андрея Адамчика записал: «Он бессомненно держал связь с бандитами, что следствию установить НЕ УДАЛОСЬ, но ясно из того, что его брат является струковцем и скрывается от Советской власти». Вердикт: «подвергнуть наказанию заключением в концлагерь сроком на пять лет в пределах великороссии». Старший по званию поверх написанного размашисто вывел «РАССТРЕЛЯТЬ». 10 сентября коллегия Киевской ГубЧК, в присутствии тт. Лившица, Капустянского, Вальтера, Самарина, «предтрибунала» Михайлика, начальника губміліції Зеранського приняла постановление о расстреле.

В апреле 1996 года Андрей Адамчик был реабилитирован. В документе о реабилитации указано: «Доказательств совершения им каких-либо преступлений в деле нет. Обвинений Адамчику не предъявлялось. Об исполнении постановления сведений нет».

Мать так и не узнала, когда и где расстреляли ее сына. Воспоминания тех, кто пережил большевистский террор в Киеве, дают возможность почувствовать тяжелую и безнадежную атмосферу того времени. Свидетель того времени, сестра милосердия писала:

«Необразованные, грубые, озверевшие сотрудники ЧК друг перед другом щеголяли своей жестокостью… Это все совершенно ненормальные люди, садисты, кокаїністи, почти потеряли вид человеческий». Кто из них в подвале надзвичайки, где стены и пол не высыхали от крови, или в гараже, как это часто было, приставил Андрею к виску пистолет, родные, наверное, так никогда уже и не узнают.

Реабилитирован посмертно

Павел Адамчик, самый молодой из братьев, девятнадцятилетним пошел к Петлюре, он, как и Андрей, выступал за свободную Украину. Когда старшего брата арестовали, записался в Красную Армию. Но это не спасло его от ареста 1 марта 1938 года и обвинения «в участии в контр-революционной петлюровско-повстанческой организации». Дело за номером 92635 открыл помощник оперуполномоченного III отдела УНКВД Гребеніченко. В тонкой папке, хранящейся в Центральном государственном архиве общественных объединений, является выразительный документ — требование привести арестанта 27 марта на 22-й час на допрос к «ооо. Шкурат в комнату 28». Днем энкаведисты отдыхали, а по ночам пытали арестантов еще и бессонницей. Вскоре после ареста Павел заболел и через полгода умер в Лукьяновской тюрьме.

К делу подшили письмо Крупской

Дела сестер Ольги и Екатерины — еще одна драма, в которой страданий гораздо больше, чем счастья. Они обе получили высшее образование: одна окончила институт театрального искусства, другая — Киевский университет. Екатерина с 1939-го по 1941 год работала в Наркомате автомобильного транспорта УССР, Ольга стала драматической актрисой, выступала с гастролями по Советскому Союзу. Ее талант высоко ценил поэт, переводчик, театральный режиссер и театровед Николай Вороной. В письмах и рекомендациях называл актрису «добрым человеком», «хорошо квалифицированным и высококультурным». Ей, одной из первых, вручал с дарственными надписями свои новые произведения — перевод «Сказки о попе и батрака его Балде» Пушкина (1930), заключенный «Оперовий проводник» (1931), переводы на украинский либретто опер. Когда украинизацию свернули, Николая Вороного арестовали как польского шпиона и казнили в 38-ом. На год раньше, в Сандармохе в Карелии, расстреляли и его сына — детского поэта Марка Вороного.

За сестрами пришли в 43-м. Обоих обвинили в сотрудничестве с немецкими оккупантами: одна из сестер работала машинисткой в городской управе, другая — в военном госпитале. Соседки Ольги по коммунальной квартире (по протоколу следствия «малограмотная» и «образование неграмотное»), как только немцы отступили, сообщили куда надо, что и во время оккупации «высказывалась против Советской власти и партийно-советского правительства», а ее мать называла Сталина «паршивым». А еще угрожала буфетчицы с НКВД и говорила: «Відмучили людей, больше вы здесь царствувать не будете».

К делу Ольги, в которой показания трех соседок написанные словно под копирку (других доказательств против него в деле нет), подшили и черновик письма ее матери Ирины Несторівни к Крупской, написанного в 38-ом. Обращаясь к участнице ЦК КПСС, она просила проявить «сочувствие материнскому горю и большевистский защита» и посодействовать освобождению Павла, пребывания которого за решеткой, как писала измученная женщина, приведет к смерти.

Потеряв сыновей, Ирина Адамчик жила дочерьми. Но и им суждено было пройти тернистыми путями, обоих арестовали. Ольге, которой вспомнили в НКВД братьев-петлюровцев, присудили 20 лет лагерей с конфискацией имущества,

Екатерину за отсутствия состава преступления вскоре отпустили, но в 1951-м арестовали снова. За колючей проволокой Ольга провела 12 лет, Екатерина — четыре.

— Когда держишь дела родных — это страх и боль. Вышла из архива и хотелось плакать. Не могу простить тех, кто издевался над ними, — говорит Марина Милевская.

Фото из архива Марины Мілевської.